Гарри левитирует свой чемодан в комнату Рона, торопливо запихивает его под кровать и бежит вниз – к семье. Конечно, его всегда рады видеть, правда, мистер Уизли еще на работе, близнецы заняты в своем магазине, но миссис Уизли тут же не спрашивая наливает ему чаю и подкладывает кусок сладкого пирога. Гарри усаживается за крашеный стол у окна, грея пальцы о горячую чашку, и думает, как хорошо наконец оказаться здесь.

Оказаться дома.

Несмотря на то, что дома только они с Роном и миссис Уизли, на кухне царит уютная суета: спицы щелкают сами по себе, губка намывает тарелки, а часы на стене (нормальные часы, а не те, которые показывают местонахождение членов семьи) негромко звенят каждые полчаса.

Гарри прикрывает глаза и потирает лоб. Хорошо, как же хорошо. Если бы еще рядом была Джинни, но она уехала доучиваться в Бобатон – хочет все же получить свой законный диплом – и, может быть, останется во Франции. Как сложится, беззвучно повторяет Гарри ее слова и чувствует, как перехватывает горло. Я не буду думать об этом, говорит себе он. Я не буду думать о Джинни. Я все равно дома.

В кухне тепло и пахнет всякими вкусностями, а близнецы ни к селу ни к городу прислали венок из омелы, хотя до Рождества еще полтора месяца, и он покачивается на дверце шкафа, источая волшебный аромат.

Гарри и не замечает, как засыпает прямо за столом, привалившись на край и все еще сжимая в руках кружку. Его будит только возвращение мистера Уизли, а заодно – Билла и Флер. Все тут же начинают суетиться, миссис Уизли носится по кухне, но Гарри слишком устал, чтобы просидеть с ними еще вечер, и он идет спать.

А утром выясняет, что все совсем не так хорошо, как ему казалось. Лежа в постели и накрывшись одеялом чуть не с головой, он все равно слышит, как внизу скандалят Флер и миссис Уизли. Иногда ему кажется, что в их диалог – высокий голос миссис Уизли в отдельных нотках срывается на визг, Флер говорит делано холодным тоном, но очень быстро, глотая слоги – вплетаются отчаянные крики Джинни. Это она хлопает дверью в итоге, и ее шаги слышны на лестнице.

Рон как ни в чем ни бывало демонстративно похрапывает на своей кровати, повернувшись спиной к миру и закрыв голову подушкой. Веснушки у него на спине вызывают у Гарри какое-то необъяснимое раздражение. Но он через силу заставляет себя лежать и смотреть на них – лишь бы не слышать криков миссис Уизли, криков Флер, которая наступила на валяющуюся на полу игрушку близнецов и теперь, видимо, вкушает последствия, криков мистера Уизли, который ищет свой свитер, всего этого гама. Не видеть пробивающегося через дырявую выцветшую шторку отчаянного солнца.

Хочу спать, думает Гарри.

Он плотнее кутается в одеяло и замирает так на мгновение, прежде чем резко вскочить с постели.

Как только он спускается в кухню, весь шум затихает. Все внимание обращается на него – наверное, так бывает, когда застукаешь родителей во время занятия любовью: не то чтобы тебе не были здесь рады, но только не сейчас. Только не сейчас, и он инстинктивно пятится под их внимательными взглядами, пока миссис Уизли не спохватывается, надевает привычное заботливое выражение лица и зовет его завтракать. Напряжение исчезает, будто ничего и не случилось, будто минуту назад все эти люди не смотрели на него, как на незваного гостя.

У тебя галлюцинации, говорит себе Гарри. Ты же не думал, что они будут причитать над тобой всю жизнь, как тетя Петунья над «Дадличкой»?

Уже на следующий день Гарри забывает об этом случае, но какая-то заноза в душе остается. Временами посреди всеобщего шума, смеха, громких разговоров ему кажется, что это все – фальшивка, декорация. Театр, в котором он – единственный зритель, а малознакомые и неблизкие друг другу люди с переменным успехом пытаются изобразить «счастливое семейство». Гарри ощущает собственную вину за каждый их провал на этом поприще. За Флер, которая за глаза называет миссис Уизли не иначе как «старой кошелкой». За мистера Уизли, который задерживается на работе допоздна и тратит последние деньги на маггловскую технику, которую все равно не может освоить. За миссис Уизли, у которой иногда слишком сильно блестят глаза и пахнет рябиновой настойкой. За Рона, который похож на родителей, как две капли, и немного стыдится их.

Гарри тяготит эта роль вечного зрителя, которому стремятся угодить, но не желают принимать в труппу. Он все чаще сидит в одиночестве в спальне Рона

Входите уже, Поттер, простынете, - раздается изнутри знакомый усталый голос. Странно, успевает подумать Гарри, это непохоже на Снейпа – но он толкает дверь и увиденное немедленно разубеждает его. Снейп сидит, скорчившись на стуле с книжкой в руках, и бросает на него обычный неприязненный взгляд. Гарри не знает, что сказать ему – не «спасибо» же, а просто проходит и наливает себе стакан воды. Когда он уже готов поднести стакан к губам, Снейп небрежным движением палочки «исчезает» всю воду. Гарри тупо смотрит на внезапно пересохшее донышко стакана.

- Какого черта! – вот это уж слишком, правда.

- Я, помнится, оставил вам достаточно морса. Чем же он вас не устраивает?

- Сами пейте свою гадость, - бурчит Гарри и наполняет стакан еще раз. Наплевать, он переупрямит все равно.

- О, нет, Поттер, вы будете пить то, что я вам дам! – повышает голос Снейп и, приподнявшись, вычурным пируэтом палочки растворяет в воздухе и сам стакан. – Если это единственный способ заставить вас пить лекарство – пусть так.

- Да пошли вы! – взрывается Гарри! – Я не буду пить вашу дрянь, лучше умереть от жажды, чем быть отравленным.

Снейп встает со своего стула; он такой же угловатый, мантия явно грязная, а цвет лица за последние сутки стал еще болезненнее. Он страшен.

- Я не собираюсь с вами пререкаться, - неожиданно говорит Снейп. – Своим недавним поведением вы доказали, что не способны контролировать свои слова и действия, грех тратить на вас время. Вы будете пить зелье, это сильный антидепрессант... вероятно, оно сможет помочь вам перестать… портить свое тело. Я доработаю его, как только получу от вас хоть какую-то информацию.

Что-то есть в его тоне, во всей его позе и внешности… Внезапно Гарри осознает, что Снейп действительно очень некрасив, неопрятен, у него нет ни работы, ни положения в обществе, и бояться его глупо. И все равно…

- Я хочу знать, что это за зелье и зачем вам вообще возиться со мной, - твердо произносит Гарри, хотя он вовсе не уверен.

Снейп кривится, пожимает плечами.

- Присаживайтесь, Поттер, не маячьте. Это объяснения не для первого курса, от вас потребуется напрячь мозги, если действительно хотите понять хотя бы в общих чертах, - бросает он.

Гарри глотает оскорбление и пододвигает к себе табуретку. Садится на противоположном конце кухни, лишь бы подальше от Снейпа, хоть это и смешно, и неудобно.

- Прежде всего, - начинает Снейп менторским тоном, сложив руки на столе и уставившись в пространство, - пояснения требуются от вас. Когда возникло это желание… причинять себе боль и, как вы полагаете, почему?

Это слишком личный вопрос, но пусть. После того, как Снейп видел его с ножом в руке и зияющей раной на внутренней стороне бедра, не может быть уже ничего слишком личного. Гарри прикрывает глаза и честно пытается найти тот момент, когда все сместилось и собственный внутренний мир стал неуютным местом. Смерть Волдеморта? Нет, тогда он был слишком устал и совсем немного – но счастлив. А вот потом, когда начались облавы на Жрецов смерти… Потом, когда в печати одно за другим начали появляться сообщения об арестах, распродажах мебели из старинных домов. Когда однажды поздно вечером ему пришло письмо с просьбой о помощи от Нарциссы Малфой – наглое в своем отчаянии письмо, на которое он не стал отвечать…

- Нет, я не помню, - говорит Гарри. – Бесполезно.

- Вы должны попытаться, - с плохо скрытым раздражением настаивает Снейп. – Вы не прикладываете усилий.

Старая песня. Гарри ощущает гнев и одновременно какое-то бессилие. Единственная возможность вырваться из серой пелены – это боль, это отблеск свечи на ноже. Он не видит другого пути.

- К счастью, я больше не обязан с вами церемониться, - поворачивается к нему Снейп. – Помните, что я предлагал более… щадящий вариант. Legilimens!

Нападение столь внезапно, что Гарри кажется, будто его отбрасывает под натиском. Но Снейп пробирается все дальше, все глубже, вторжение невероятно ощутимо и болезненно. В голове будто зудит, когда в чужая воля вытесняет его собственную. Снейп, кажется, что-то говорит, но Гарри не различает слов.

Он видит белую поверхность, она чуть пахнет ванилью, это ароматизированные чернила, понимает он, это письмо Нарциссы.


Джинни с растрепанными волосами в последний раз бросает на него взгляд, прежде чем наконец отпустить его руку.


Дементоры один за другим отлетают от неподвижного тела. Он видит только изящную ножку в белом чулке, он смотрится ненастоящей, будто кукольной. Это не Нарцисса, это не может быть Нарцисса, думает он. Нога дергается, и «тело» пытается сесть.

Снейп отстраняется моментально, вырвавшись из его сознания так резко, что на мгновение там остается только пустота. Гарри открывает глаза и видит, что он стоит на коленях, упершись ладонями в грязные половицы. Он поднимает голову: Снейп не смотрит на него, а стоит, уставившись в пространство, придерживаясь рукой за стол.

Гарри быстро встает на ноги, но Снейп не обращает на него ни малейшего внимания, не двигается. Пауза тянется слишком долго.

- Ты мог бы спасти Нарциссу, - тихо, бесстрастно говорит Снейп. И добавляет: - Как же я тебя ненавижу.

Внезапно Гарри все понимает; мысль мелькает на краю сознания, но он все равно успевает ухватить ее. Наверное, Снейп был влюблен в Нарциссу, думает он. Наверное, они знакомы уже очень давно, она пришла бы за помощью к нему, если бы он сам не был уже в Азкабане.