Найти в себе с одной стороны сиделку и няньку, почувствовать в себе что-то материнско-отцовское, а с другой – безответственное существо, которое, уступив колдовскому наговору колёс и молчаливому уговору тёплых сонных губ, может отдаться полёту и падению в бесконечный колодец, к антимамам и антипапам... Падение обернётся взлётом, ослепительным и обжигающим, но останется падением в собственных глазах, стазу загнанным вместе с ноющей совестью куда-то в дальний уголок сознания.

Но, пробудившись окончательно, приходится снова обратиться к наиболее трезвой части этого самого сознания и, посмотревшись в грязноватое, захватанное зеркало на двери в коридор, сказать самому о себе правду.
Со щемящей болью, приговаривая себя к неминуемой разлуке, посмотреть на спящего. Не влить яд в ухо ни ему, ни себе, а снова поймать состояние, в котором мыслишь чётко, в котором сами приходят нужные слова, и сказать их. Пусть не в лицо, а не вполне неожиданно подвернувшимся оригинальным способом.

Поставить последнюю точку, с тихим щелчком закрыть сначала крышку компьютера, потом – дверь купе. Ждать открытия вагона-ресторана, скитаясь по коридорам как можно дальше отсюда, досидеть в ресторане до Джанкоя над чахлым бутербродом с колбасой и, так и не доев его, пулей вылететь на перрон. Переводя дух, прислониться к стенке вокзала и, не глядя, всё равно провожать глазами поезд и особенно одно окно, с прижатым к стеклу белым расплющенным носом и распластавшейся надо лбом тёмной чёлкой.
И снова, оставшись совершенно одному, погрузиться в смятённое состояние и позволить чутью вести себя куда-то на юг.

И когда они однажды проснулись от отдалённого громового раската, а по палатке забарабанил дождь, они поняли, обменявшись взглядами, что никуда сегодня не пойдут.
Ворон просто лежал и улыбался краешком рта, глядя на соседа внимательными тёмными глазами. Лось прочёл в них: «Выбор за тобой». Тогда он протянул руку и коснулся этого улыбающегося рта подушечками пальцев. Этот простой жест означал, что он зажмурился и храбро прыгнул в пропасть, хотя глаза его были широко открыты. Сейчас они казались Ворону тоже не зелёными, а тёмными. Из-за пасмурного дня, от решимости и серьёзности.

А потом Лось сделал то, чего ему уже несколько дней смертельно хотелось. Легко провёл пальцем по всей длине этого выдающегося клюва от переносицы до кончика. И тут они оба, не удержавшись, фыркнули – так церемонно это у него вышло. Этот общий смешок был – как выстрел сигнальной ракеты.

Лось вывинтился из спальника и преодолел разделявшие их сантиметров двадцать. Новый раскат грома заглушил шуршание пластиковой молнии Воронова спальника, когда Лось рванул её вниз. Вспышка молнии настоящей совпала со следующим его решительным действием: «Повернись на бок, ко мне спиной», – шепнул он, и исполнил ещё одно своё тайное желание: прижался всей возможной поверхностью обнажённой кожи к влажной и тёплой после сна коже Ворона, – от основания шеи вдоль всего позвоночника вплоть до сокровенной и притягательной ложбинки.
Но какой бы тёплой эта кожа не была, его пылающую плоть она освежала прохладой, так давно желанной. Утолив первую жажду каждой клеточкой своей кожи, он отстранился и провёл вдоль этой совершенной на его пристрастный взгляд спины осторожным пальцем, а вдоль шеи и между лопатками – губами и языком. Он пробовал этот вкус впервые и запоминал навсегда.
Он почувствовал Вороновы мурашки, короткую дрожь, лёгкий резкий выдох.
Потом снова увидел внимательные глаза, которые получили, видимо, ответ, потому что не только его рукам было дано, наконец, разрешение, – ещё одни руки и губы были отпущены на волю в тесном пенале палатки.

Потом на волю были отпущены и звуки, и слова – прерывистые, не боящиеся показаться смешными и нелепыми, вообще не боящиеся ничего.

Они не заметили, как кончился дождь и вышло солнце, потому что в это время маленькое солнце уже пульсировало и горело у каждого внутри. Это горячее и пульсирующее рвалось на волю, эти солнца притягивали друг друга и стремились слиться во взрыве одной сверхновой, а вся остальная Вселенная вообще не имела значения.