Между мной и Риддлом к тому времени установилась странная полудружба. Он вообще был странный: то болтал со мной о разных глупостях, то вдруг целыми днями молчал, надувшись непонятно на что. Еще у него постоянно были свои дела и планы, которыми он со мной не делился (а кроме меня, с ним никто и не разговаривал).
Тайна его отлучек открылась в одну из суббот в середине ноября, когда он оказался моим соседом на трибуне квиддичного стадиона. Факультет в полном составе явился болеть за нашу команду в первом матче сезона. Погода была не самая удачная для игры: накануне прошел дождь, а с утра подморозило. Ветер налетал ледяными порывами, от которых игроков то и дело сносило в сторону. Розье у меня над ухом орал и свистел, а Риддл просто молчал, нахохлившись и спрятав руки в рукава мантии. Вдруг он наклонился ко мне и спросил:
— А ты в квиддич играешь?
— Не знаю, — я потер замерзший нос. — Вообще-то я летаю не очень — ну, ты же видел на уроках.
— А высоты боишься?
— Нет.
Сам не знаю, зачем, но я вдруг принялся рассказывать Тому, как года два назад, чтобы избавиться от не подобающего волшебнику страха высоты, я специально выбирался через слуховое окно на крышу и ходил по ней, рискуя свалиться. Это было не особенно опасно — насмерть убиться стихийная магия не даст, — но все же...
— Если хочешь, — пробормотал Риддл мне на ухо, — приходи завтра в семь утра на Астрономическую башню. Там будет интересно. Но только один, и не говори никому.
Предложение было странное, но мне стало любопытно, и я согласился.
Наутро, тихо встав, чтобы не разбудить остальных — Тома в спальне уже не было, — я поднялся на башню. Оказалось, что там уже собралась целая компания: Нотт и Дэйвис с нашего второго курса, Малсибер с Рэйвенкло и еще пара мальчишек с того же факультета, которых я не знал. Как свел с ними дружбу Том, я так и не понял. Наверное, через Долохова или Руквуда.
Том запер за мной дверь на площадку. Нотт выглянул через парапет вниз и спросил:
— Ну, кто начнет?
— Давай я, — сказал Малсибер. Он снял перчатки, поправил мантию и стал карабкаться на парапет. Остальные отошли подальше.
Опираясь рукой о стену, Малсибер выпрямился во весь рост на крайнем зубце, потом раскинул руки в стороны, как канатоходец, и шагнул на следующий камень.
Пока он обходил парапет, я, кажется, забыл даже дышать и опомнился, только когда Малсибер, добравшись до противоположной стены, спрыгнул вниз. Тут-то я так хватанул ртом воздух, что закашлялся. Нотт расхохотался, а Том спросил меня:
— Ну что? Хочешь попробовать?
Мысль отказаться мелькнула и тут же пропала. Признаться в том, что боишься, при таком количестве свидетелей было невозможно. Да и зачем тогда пришел?
Так что я кивнул и полез на парапет.
То, что с площадки казалось сравнительно простым делом, здесь, наверху, выглядело совершенно иначе. Когда, держась за стену, я встал во весь рост, то понял, что дальше не смогу сделать и шага. Плоские каменные зубцы оказались вовсе не такими широкими, как мне думалось; кроме того, они были все в выбоинах и трещинах. От недавнего дождя и заморозков они покрылись скользкой неприятной коркой, а боковые порывы ветра трепали полы мантии и грозили сбросить с башни.
— Вниз не смотри! — крикнул Малсибер. Лучше бы он этого не говорил, потому что я, естественно, тут же бросил взгляд на землю и ужаснулся тому, как она далеко. Если отсюда свалиться, никакая стихийная магия не поможет...
Меня затошнило, голова закружилась, и я с минуту стоял, цепляясь за стену, пока не понял, что если сейчас, вот сию секунду не сделаю шага вперед, то потом уже никогда не смогу. Мне придется с позором слезать обратно, и меня больше никто никуда не позовет. В конце концов, если бы эти камни просто лежали на земле, я бы без труда...
Не успев до конца додумать эту мысль, я сделал первый шаг.
Оказалось, что идти по парапету проще, если смотреть не под ноги, а перед собой. На повороте из-за порыва ветра я потерял равновесие — сердце ухнуло куда-то вниз, — но тут же выровнялся, дошел-таки до противоположной стены и там чудом спрыгнул (а не свалился мешком) на площадку.
Сердцебиение вернулось гулкими ударами в ушах. Мне стало так жарко, будто меня сунули в камин. Кто-то похлопал меня по спине со словами:
— Ну, с почином!
Дальше была очередь Нотта, потом еще кого-то. Оказалось, что рубашка и мантия у меня совсем мокрые от пота. На ветру я быстро остыл и дрожал от холода. Только сейчас заметил, какое на самом деле небо: высокое, серое, будто каменное, с желтыми прожилками облаков.
Намного позже я узнал, что на самом деле под всеми башнями на уровне восьмого этажа есть защитный купол. Так что, даже если бы кто-то из нас упал, ничего страшного не случилось бы, разве что преподаватели бы заметили. Но тогда я этого не знал и чувствовал, что счастливо избежал смертельной опасности…
Потом я увидел, что Том — он был последним — вытаскивает из кармана черную ленту и поворачивается спиной к Малсиберу. Малсибер надел повязку ему на глаза и крепко завязал на затылке.
Он что, ненормальный?!
Остальные смотрели молча. Тома никто не пытался остановить, и это меня немного успокоило — наверное, он знает, что делает. А Том тем временем, вытянув вперед руки, как слепой, нащупал край парапета, взобрался на него и встал во весь рост, держась за зубец.
Ветер хлестнул его в спину, Том пошатнулся, но выровнялся и пошел вперед, расставив руки. Мне стало так страшно, что хоть кричи. Сейчас ведь разобьется! Но он осторожно шагал с зубца на зубец, каждый раз подолгу нащупывая ногой опору. Дойдя до поворота, аккуратно повернулся влево — должно быть, он считал зубцы и знал, где находится, — добрался до стены, нашарил ее вытянутой рукой, еще постоял и спрыгнул на площадку.
Снимая повязку, он выглядел совершенно спокойным, только на лбу блестели капельки пота, и волосы на висках прилипли к коже.
— Еще придешь? — спросил он, когда мы спускались по винтовой лестнице.
Я подумал, что никогда в жизни! И тут же, еле ворочая пересохшим языком, ответил:
— Конечно, приду.